Рассказы: Геннадий Дубовой «НЕПРИДУМАННЫЕ МОЛИТВЫ»

II. Открой мне дверь

Посвящается Евгению Петровичу Куликову

— Ручонки-то опустите, не в концлагере.- Черный — главный в отряде «разведчик-промысловик», сграбастав пленников за шивороты, подтолкнул их к Снайперу.

— Командир, с этим, — как нашкодившего кота за единственное ухо вздернул он на цыпочки чеченца, — все ясно. А этот, — бревнистыми пальцами пробарабанил по голове европейца, — говорит не наемник он. Заложник.

— Документы у него есть?

— Голяк, — Черный покопался в своем бездонном кармане и выудил фотографию. — Только это.

На снимке — наш пленник в одеянии фехтовальщика на фоне приоткрытой двери. Левая рука откинута как при атаке, в правой — нацеленная на объектив рапира. С тыльной стороны — надпись на латинице.

— «Я говорю вам: надо иметь в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас пока еще есть хаос», — перевел Снайпер. Ухмыльнулся: — Кто о чем, а Ницше о припарках…

Поманив пальцем Черного, что-то на ухо ему шепнул. Тот осклабился и потопал к командирской палатке.

— Ну что, — сверхчеловечище матерый, ежик стриженый, — чемпионом так и не стал? Наследственность подвела? Неудачник?

— Мог стать. Травма, — с прибалтийским акцентом ответил пленник, обречено глядя совино-желтыми глазами куда-то поверх головы Снайпера. — Я никого не убивал. Я приехал по делу, в Махачкалу. Взяли заложником. Хотели выкуп. Я не военный человек. Я …

С нежно притиснутой к животу охапкой сабель, рапир и кинжалов, найденных в доме боевика — коллекционера, за спинами пленных выглыбился Черный. Ласково прорычал:

— Что имели, то давно ввели. По самую Гаагу запердолили. Вся в сперме она как в снегу. А ты все я да я… Головка от блошиного хуя!

Кинув звякнувшие радостно клинки к ногам командира, приставил ладони рупором, и оглушительно и весело взревел:

— Ту-ур-ни-и-и-и-и-иррр!!!

Пленник выискал в музейном хламе рапиру, а Снайпер, с ухмылочкой: «В нас еще есть хаос…», — выдернул … серп.

— А молот не поискать? — хохотнул Черный.

Оставив чеченца вызванным бойцам, мы спустились в овраг. В сотне шагов от лагеря он раздвигался в естественную арену. Когда-то, до войны, во времена Великой Империи, здесь была спортивная площадка. Кое-где еще остались обглоданные пулями, раскиданные там и сям цементные торсы, ноги, руки, головы метателей копий, футболистов и незабвенных теток с веслами. А еще раньше, по рассказам туземцев, где-то поблизости находилось логово «величайшего из чеченцев» — Шамиля.

Черный свесил ноги с каменного выступа на склоне оврага и, низко надвинув козырек кепи, растворился в густой зелени. Снизу был виден только огненный выплеск его бороды.

Первый выпад — за пленником. Мастер! Правое колено — вперед, левая рука — на отлете, выхлест стали не дотянулся до губ Снайпера на какой-то миллиметр. И, беспаузно — новый неистово-молниеносный натиск, серия технически безупречных, отточенно-изысканных атак. Взблески рапиры ткали в воздухе блескуче-алмазную, колыхливо-узорчатую сеть, но всякий раз, рассеченная серпом, она искристой вызвенью осыпалась в песок, а в те миги, когда стальная длинь — казалось, вот-вот пришпилит Снайпера к инобытию — он чудом уклонялся, превращая поединок в издевку, в сюрреальный лихопляс иглы и капли ртути.

И что бы ни делал пленник, все его доведенные до колдовского совершенства атаки выглядели как завораживающие, но бесполезные балетные па, как головокружительный — на пуантах — бег Улановой по бесконечной лестнице отчаяния.

… В оправе беззвучия — тонкий, словно от сломанных пальцев балерины и, чудилось, — нескончаемый хруст. И как на немом экране, крупным планом: вскинутая ладонь Снайпера, крылатый всплеск песка на кончике рапиры, выпученный желтый зрак побежденного — так, наверное, глядели на медведя загнанные на скалу неандертальцы…

Грохнулся в полушаге от меня, чуть сбоку. И тотчас в лицо мне кошкой метнулся циферблат его часов, а в сознании вспыхнуло: «Странно, на трофей никто не позарился. Какие диковинные стрелочки и цифирьки! Вот только очень уж они большие, эти часы. Как на себе таскать такую глыбину? А почему я падаю?»

Циферблат с моим лавинно несущимся мне навстречу отражением расплескался до горизонта; он становился все ближе и ближе, а я — все дальше и дальше. Неизъяснимо! Одновременно уноситься и вниз и вверх! И откуда-то из сопредельной выси, я, враз, во всех детальках, отчетливо и выпукло увидал: россыпь бойцов у палаток; иконно строгий, ускользающий лик Снайпера и толстенные канаты шва на его рукаве; ползучее белое пятно стада овец у ручья; муравья-великана в огненной бороде Черного.

И я сам стал муравьем. Из ниоткуда вынырнуло воспоминанье: свазилендские лекари сращивают раны без игл и нитей. Они, одного за другим, пускают на стиснутые пальцами края пореза муравьев. Те намертво вцепляются в плоть и удерживают, пока она не срастется. И я держал, ведая — только в этом мое спасение. Я держал. Пока из раны не хлынул голос:

— Черт возьми, этих варваров! Зачем я сюда приехал? Идиот! Унтерменшей можно убивать и в Риге! Ничем не рискуя! А теперь я должен подыхать как животное на скотобойне? Среди грязных фанатиков ислама и диких русских? О, Господи, кто это? Снайпер?! Тот самый? Все, мне конец! Такие как он, не прощают. Отомстит за все. Выкуп? Да-да, предложу выкуп. Варвары всегда хотят денег и побрякушек. Впрочем, к черту… Снайпер не отпустит, даже не глянул на меня. Неужели конец?..Не хочу! Только бы не убили, только бы… Зачем я здесь? Унтерменш, недоделок чеченский, продал на корню, мразь! И что теперь? Пытать будут? Меня?! Нет! Не хочу, не хочу! Что? Что он говорит? Турнир? Разве им можно верить? Что ж, это шанс, Снайпер может и отпустить. Убивать его не буду. Варвары ценят благородство, а этот особенно. Мстительным он никогда не был. Если отпустит, повышение мне гарантированно. Это и будет моей победой. Не в спорте, так хоть чем-то. Убивать его не буду, хотя и стоило бы… Отличный клинок. Я и в Латвии такого не видел. Откуда это у них? Что он выбрал… серп? Экзотично. Впрочем, это естественно и символично. Плебей, потомок рабов… Увертлив, как всякий унтерменш! Сосредоточься. Вот так. Вперед! Черт, не человек, фантом! Меняй такти… О, что… что это? О, Боже, не может быть… А почему не больно? О, о… Боже! Это, это — мое тело! Куда, куда я лечу?! Он… этот зверь… он… убил… убил меня? Мама?! Почему ты здесь? Где я?!

… Пожилая женщина бьется лбом о стекло монитора. Тишину разрывает грохот опрокинутого ею стула. Сбегаются встревоженные сотрудники лаборатории.

— Госпожа Бейтнере, что с вами? Вы слышите?

Оглядев текучие мутные лица, она зовет по-младенчески: «Эрвин!» — и судорожно заслоняет ладонью рот…

… Фокусируя взгляд на иззыбленной белой фигурке у распахиваемого окна, госпожа Бейтнере вонедоумевает:

— Доктор Адамсон? Где я?В вашем кабинете? Боже, какая пустота внутри, какое одиночество… Я была без сознания?

— Успокойтесь. Небольшой стресс, ничего страшного. В наше время такое случается весьма часто, — хронический недуг цивилизации. Вы снова забыли принять таблетки?

— Вы не поверите, доктор, не поверите… Только, — в безысходном отчаянии вскрикивает «больная», — не говорите мне о галлюцинации! Это не то! Не то! Я здорова, здорова! У меня безупречная наследственность, вы знаете! Мне… только не перебивайте! Мне открылось: мой сын, Эрвин, он… он — убит! В России. Что-то кривое… прямо в рот… хруст… я слышала, — пытаясь встать с кушетки, озирается в испуге, — я и сейчас слышу этот хруст… хруст… Эрвин, мой мальчик! Он звал меня, звал! Я не могу, не могу объяснить это… Звал! Там стра… страшно… -взахлеб рыдает она, по-девчоночьи — ладошками — размазывая по щекам слезы и косметику.

— Успокойтесь, госпожа Бейтнере. Уверяю вас, мне близки ваши чувства. Ничего страшного не случилось. Это результат бессониц и волнения за судьбу сына. И потом, откуда вам известно, что он в России?

— Я знаю!- Взвизгивает она, впиваясь взглядом в каплю на игле шрица — Он ничего не сказал мне! Но я знаю! Видела! Он в России. Убит. Не успокаивайте меня! Я знаю. Кривой тесак варвара. Видела. Молчите! Вы оскорбили меня утешениями. Не прощу. Видела! Молчите! С вашей наследственностью — клозеты мыть! А вы врач. Благодаря мне! Укол? А почему не больно? Не бойтесь причинять боль! У меня безупречная наследственность. Не смейте открывать рот. У варваров всегда война. Я видела! Провидение распахнуло мне дверь. Черное сияние. Турнир не закончен. Я принимаю вызов! Принимаю!

Выкинув шприц, доктор сгоняет с подоконника голубей и закрывает окно. Резко оборачивается на шаги: пациентка уже за дверью.

— Куда же вы! — Устремляется он за нею в лабораторию. — Вы меня пугаете! Покой, вам необходим полный покой!

Глянув на клоунски перепачканное лицо госпожи Бейтнере, кто-то вымучивает:

— Не волнуйтесь. Какой-то сбой в системе. Новый вирус…

На экране компьютера — проклюнутая серпом голова Эрвина.

— Мальчик мой…

— Внешнее сходство. — Вы слишком впечатлительны. Эта картинка не имеет никакого отношения к вашему сыну. Обычный слу… — доктор осекается, и, зажав уши, одурело взирает на мертвый экран…

— А я никогда в Тебя не верил! Господи, прости меня! Прости! Мама, мамочка! Вызволи меня молитвой! О, Всевышний, что это? Или — кто? Какие-то огненные существа, черное сияние! Их — мириады, тьма, бесчислие! Отец? Дед? О, Господи, там — все предки мои! Но почему я один?! Вызволите меня отсюда, выпустите! Я не могу здесь! Почему я один? Почему здесь все одиноки? Эти огненные… Сколько их? Мириады, тьма, бесчислие… Они — во мне?… Но почему же меня нет в них? Я не могу здесь! Распинаемый бесконечностью миг отчаяния… Господи, вызволи! Нет, нет — я никого не хотел убивать! Не было во мне зла! Не оставляй! Не оставляй меня здесь! Черное, неизбывное сияние… Вязкое полыхание нестерпимой боли одиночества… Да, я знал, что творил… Бесплотный червь прогрызает туннель во все стороны разом… Бесчислие обглоданных ненавистью жизней… В алмазе неподъемной пустоты… Оставь! Бесчувствия двери открой мне… Призраки в пеленках молний плачут голосом моим… Они во мне… Но я не в них… Бесплотный червь… И здесь война… Турнир… Я принимаю вызов, принимаю… Я должен победить… Их мириады, тьма, бесчислие… Я принимаю…

 

… Гигантский муравей увяз в огненном выплеске бороды. «Вынырнул, слава Тебе Господи!» — услыхал я очумелый голос Черного и тугой, липучий звон вернувшей меня в сознание пощечины.

— Ты, часом в психушке не бывал, а? — Черный вздернул меня за шиворот и жестяно над ухом загромыхал: — Целую речь на разные голоса сварганил. Прямо радиопостановка. Может ты бесноватый, а? Ну, чего молчишь, — тряхнул он меня, — помнишь что-нибудь?

— Помню. Отпусти! — Переступив через Эрвина, я поплелся к истоку оврага.

Упырно вцепилась в меня уверенность, что если оглянусь и еще раз, хотя бы мельком, увижу это место, эту адову арену, то вопреки только что изведанному, вновь стану прежним и возьму в руки автомат. И тогда оживить меня, выдернуть из дурной бесконечности войны, не сможет и открытый массаж сердца пулей. Я жадно-торопливо срывал и запихивал в рот липкие весенние листочки и жевал, жевал, жевал — в жалкой и глупой попытке заполнить пустоту внутри их горечью.

— Спрячь так, чтоб сам сатана не нашел.

Обгоняя, Снайпер сощелкнул с моего подбородка клейкий жевок, посочувствовал:

— Этот турнир для тебя кончился, братишка…

«Этот»? — эхом зарекошетило во мне. — Почему «этот»? — уставился я на стянутую толстыми черными нитками латку на его спине и кое-как обритый шишковатый затылок, — такой же, как у Эрвина.

И я не стерпел, оглянулся.

Штопор огня с завываньем ввинтился в небо, брызнувшее черным гноем стаи птиц, и стеганутый осколочной плетью закат, улепетывая в никуда, замелькал пятками — окровавленным солнцем и ушибленной луной.

— Расфугасил я его, — голосом наказанного ребенка на бегу пробубнил Черный. — Не найдет теперь никто.

Снайпер, не оборачиваясь и не останавливаясь, отмахнулся.

Отпугивая своим видом бойцов, я доковылял до палатки и рухнул.

Снилась мне распатлаченная нагая девочка с совиными, немигающими глазами. Выставив перед собою сабельку, она летела на меня с заунывным воем пикирующего бомбардировщика и — уносилась в даль, оставляя в бездонно-черном сиянии лишь ослепительные, трассирующие оплавинки следов. А когда она исчезла окончательно, я увидел: стою на льду, а сквозь него стремительно растет и под околдованно-медлительным ветром стелется вымороженная до слепящей бели трава. Я вцепился в нее, а это — волосы, а под ними — головы стоймя впаянных в лед людей. Их — мириады, тьма, бесчислие… А волосы все росли, с трескуче-забредным шепотком змеились между пальцами, и, задыхаясь от любви, волнения и нежности я трепетно их целовал и думал: «Вот и хорошо. Никогда не было так хорошо. Растете, значит, живые. Живые». А они оплетали меня, пеленали туго, источали неодолимо-ласковый морок, и дышать уже не хотелось…

Очнулся — ни зги, дохнуть нечем. Взломал склеп из наваленных на меня бушлатов и впустил ночной холод и волглый бас Черного:

— … могут. Ночью мирных жителей не бывает. Вход в ущелье завален, мин и растяжек — на стадо кинконгов. Однако случается всякое. Зырьте в оба. А то всех нас по-тихому срежут. Шомпол в ухо — и вечная небесная командировка. Все, топайте.

В проеме палатки мигнула изумрудом борода.

— Очухался? — спросил Черный, залезая под бушлаты. — А с тобой уже случалось такое?

— Что именно?

— Ну, это… припадки, вопли на разные голоса. Как звукоимитатор, честное слово. Если бы сам не слыхал — никогда и не поверил бы. Латышский ты и вправду не знаешь?

— Не знаю.

— Дела… А что потом было помнишь?

— Нет. А что было?

— Да ползал на карачках у ручья. Я сказал бойцам, что ты «дури» перебрал, чтоб не подумали чего. Затащил в палатку, а ты мне в бороду вцепился, лепечешь: «Живые, живые, живые» — ну, думаю, кирдык братишке — рехнулся. Полбороды мне выдрал. Стиснул я тебя, и утих ты, засопел как младенец. Что — в самом деле, ни хрена не помнишь?

— Не помню.

— А-а, бывает, — Черный перевалился на спину, полоснул темень звонкой выдлинью зевка, бормотнул: — И не такое бывает. Спи, это лучшее лекарство. Э-э, ты куда?

Горы в отдалении мутно желтели в лужице спекшейся лиловой крови, словно выдранная взрывом челюсть Эрвина. Неодолимо тянуло к ручью, но я не пошел — не хотелось беспокоить часовых. И ноги сами понесли к командиру.

Он на меня и не глянул. В мутном свете коптилки искусно орудовал иглой. Казалось, он никак не может залатать пляшущую во тьме огненную прореху. Я сел напротив и закурил, не чувствуя ни вкуса дыма, ни холода предрассветья, ни чадной вони бензина. Я чувствовал только одно: отныне я всему здесь чужой.

Сбивчивый мой рассказ Снайпер выслушал бесстрастно.

— Я не священник и не психиатр, не мне судить. Но знаю: это не галлюцинация. Это называется — опыт вне тела.

— Да плевать мне, как это называется! — Я даже вскочил, обозленный его безучастностью. — Пойми, я на самом деле испытал все, что испытывал Эрвин до и даже после смерти! Я не знаю по-латышски ни слова, но все понимал. На мгновенье я стал Эрвином, его матерью, доктором, они — мною. Не знаю, как это втиснуть в слова, но это — правда! Вот, — обнажил я руку, показывая след укола, — я чувствовал, как игла входила в тело его матери. Даже больше — в тот момент я был и кончиком иглы, и вызванной ею болью, и мыслью доктора: «Наконец-то лаборатория избавится от этой расово озабоченной психопатки». А голос Эрвина! Я действительно был им — голосом без плоти! Как червь в алмазной пустоте, сияющей гранями-призраками. Среди бесчислия огненных голосов. И все они были во мне, но меня, то есть Эрвина, не было в них! Невозможно это объяснить! Такое одиночество непоправимое… На что угодно готов, чтоб никогда больше не испытать боли такого одиночества! Ты ведь знал Эрвина! Зачем ты его убил? Зачем?..

— Убил? — неподдельно изумился Снайпер. — Ты, господин-товарищ бывший журналист, в отряде пятый месяц, а так ни хрена и не понял… Убивает недоумок в подворотне за кошелек с ломаным центом, а то и вовсе пустой. Убивает банкир недоделанный, покупая своей безмозглой шалаве бриллиантовый колпачок для клитора, стоимостью в сотни жизней беспризорных детей. Убивает блядь неисправимая, вываливая в унитаз плод, который мог бы стать Бетховеном или Достоевским. А я — никогда и никого не убивал, — проворчал он, перекусывая нить. — Мое ремесло — честно воевать.

В рваной, колыхливой дыре света лицо Снайпера было похоже на оживленный магом-ерником портрет кубиста: из тьмы выскакивал то глаз, с отраженным в зрачке бесенком огня, то ушная раковина, то неотличимые от прорехи на холсте губы.

— А вот Эрвин и родственнички его — убивали. Дед выслужил в СС железный крест. Отец создал нацистскую организацию. На ее счету несколько » ликвидаций расово неполноценных». Мать — биолог, помешана на вопросах расовой чистоты. Вызубрила наизусть Ницше, Шопенгауэра, Розенберга, Гитлера. Сына назвала в честь Роммеля. Эрвин… Знаю его по спортивной школе в Риге — я преподавал там, пока не уволили, — Снайпер хохотнул и задул коптилку, — как этнически неполноценного. Только не подумай, что я мстил. Дело не в этом. Эрвин мечтал стать чемпионом, жаждал славы, денег, власти — любой ценой. А не получилось. Не взгромоздил на пьедестал свое червивенькое «я». Осатанел, бедолага. В Чечню подался, миру за свои обидки мстить. Пленных, даже детей, не жалел. — После долгого молчания изрек: — В этой жизни у него не было выхода, и я просто открыл ему дверь, выпустил туда, куда он так рвался…

Снайпер цвиркнул зажигалкой. И на миг подсвеченная ладонь превратилась в заплатку на саване тьмы.

— В юности, — попыхивая трубкой с анашой, заговорил он, — у меня был кот. Сиамский. Умница необыкновенный. Жили мы в своем доме, в пригороде. Коту — раздолье. Прыг в окно и гуляй, где хочешь и сколько влезет. Потом переехали в новый район. И кошачьей свободе — кирдык. Три комнатки, теснотища, вместо самок и схваток — тоска. Вся завоеванная территория скукожилась до размеров кошачьего туалета. Не вытерпел мой Дуче такого над собою измывательства. Взбеленился. Ноги и руки до сих пор у меня в шрамах. А по ночам — скок под дверь и воет — так, что соседи вознамерились убить. А куда его выпускать-то? Двенадцатый этаж. Внизу — машины потоком, асфальт да чахлик осиновый. Парк далеко и постоянно там на выгуле собаки.

— Зачем, ты все это…

— Ты, — воткнул он мне в зубы трубку, — не устал от своих «зачемок»? Зачем то, зачем се. Спроси у мамы: зачем она тебя родила?

— Моя мама давно умерла.

— Моя тоже. А отца будто и не было. Так вот. Решил я Дуче хотя бы в подъезде выгуливать. Четырнадцать этажей. Пятьдесят шесть квартир. Дыбом вставшая бетонная нора. Кот — в шоке. Скачет с этажа на этаж, а выхода — нетути. Тычется, бедолажка в каждую дверь — заперто. А приоткроют — пронесется смерчем по комнатам, и назад в смятении: такой же тупик, как и дома. Влетит в лифт — и там тупик. Люди входят и выходят, запахи улицы несут, дверей — множество, а где же та, единственная, за которой солнце, свобода, самки сладковойные? Орет, бросается на меня, понять не может — где?! Так, царапаясь в каждую квартиру, в каждое окно, добрался-таки до входной двери. На секундочку приоткрылась она и…

— Не вернулся?

— Иди, — снова зажег он коптилку, — твоя дверца приоткрылась.

— А твоя?

Он вскинул ладонь и по-кошачьи поскреб пальцами танцующий огонек.

Утром Снайпер не обмолвился со мной ни словом. «Дверца приоткрылась», я вышмыгнул и — перестал для него существовать. Я попрощался с бойцами, оставил свой адрес Черному; во мне возникла неколебимая уверенность, что из всего отряда только он и останется живым.

Через семь месяцев и пять дней я побывал в Риге. Самым трудным, как я и предполагал, оказалось объяснить родственникам госпожи Бейтнере, кто я такой и зачем добиваюсь встречи с нею. «Это невозможно. Госпожа Бейтнере душевнобольна. Болезнь настигла ее незадолго до сообщения о пропаже без вести ее сына. Она почему-то уверена, что он убит в России, хотя агентство, где работал Эрвин, оставив спортивную карьеру, это отрицает».

… На паркет пал ворох одежды и откинутый босою ногой уполз в угол. Взенькнула вынимаемая из ножен рапира. Нагая старуха, как психиатр, проверяющий реакции пациента, двинула стальным жалом вправо-влево и, откинув по фехтовальному левую руку, с полыхнувшими огненно часами, на почти негнущихся тонких ногах ринулась в атаку. А сквозь желтые пробоины ее совиных глаз, на меня, узнавая — всем существом своим я чувствовал это — глядел он, ее сын, разнесенный в чеченском овраге на молекулы… И во взгляде том не было ничего, кроме неизбывной и непроницаемой мстительной ненависти. И когда сталь змеино скользнуло по щеке — я не выдержал; сбив кого-то с ног, по бесконечной — казалось мне — лестнице выметнулся вон.

И заплакал. Оттого что понял: нет победителей в турнире призраков, отравленных ненавистью, а ненависть их — та дверь, которую не откроет и Сам Создатель.

Аминь

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s