Рассказы: Геннадий Дубовой «НЕПРИДУМАННЫЕ МОЛИТВЫ»

III. Три ключа Снайпера

Посвящается Татьяне Стешенко

Замок был выбит, дверь в квартиру приотворена. Я выскользнул из полоски света и застыл у стены. «Грабители? Вряд ли, — те не стали бы орудовать так нагло, без подельника на стреме. Кто-то из окомпроматенных решил поквитаться с «журналюгой»? Так вроде никому я в последнее время на хвост не наступал. Ладно, суки, разберемся»

Я вынул из кармана «Паркер» с выкидной иглой, толкнул дверь и…

В прихожей глыбилось абсолютно голое двухметровое нечто, от ладыжек до груди будто забинтованное в густую рыжеватую поросль. В свете лампочки лучилась лысина, палец у растянутых в виноватой улыбке губ — «молчи!», а со стиснутого в кулачине огненного мочала бороды стекала струйка.

— Быть не может! Черный?!

— Тсс-с, — он состроил свирепо-испуганную мину, и скосил глаза на дверь спальни. Потом за локти приподнял меня и троекратно, как на пасху, облобызал. — Ну, братишка, здравствуй. А слез не надо. Живые мы.

— Неужели Снайпер?

Черный отпустил меня, мотнул головой — отрицательно. Входя в ванную, сдавленно пробасил:

— Сваргань чего-нибудь.

Пока он выпаривал многомесячную грязь войны, я варганил его любимые магазинные пельмени и жареное мясо с обилием чеснока и лука. Кромсая говядину, невольно вспомнил как на пятый день пребывания в отряде грызанула меня змея. Черный среагировал молниеносно: сцапал гадину за основанье головы, плюнул в разодранную пасть и, рявкнув: «Ты охренела, глиста?!» — швырнул вверх и рассек ослепительно-черный в синеве неба извивучий иероглиф двумя краткими очередями. Затем полоснул ножом по укусу на моей ноге; пока хлестала отравленная кровь, притащил козу, взрезал вымя и силой влил мне в глотку коктейль из молока и крови. Удивился я только тому, что меня не вырвало. Полдня истекал я потом так, что — в буквальном смысле — камуфляжку выкручивал, а в ботинках хлюпало. А самое главное, лютый страх мой перед всякой ядовитой нечистью — бесследно исчез.

— Готово? — В облаке пара, с полотенцем вокруг бедер, Черный втиснулся в кухоньку. — Ты в комнате хочешь накрыть? Не надо. Здесь посидим.

C медвежьим урчанием обнюхав дымящиеся лакомства, о чем-то задумался, резко встал и потопал в спальню. Возвратясь, накрыл третий стакан блокнотом, а сверху положил хлеб и связку из трех ключей. С натугой отодрав взгляд от этого памятника, выдавил:

— Во главе стола — командир.

Помолчали.

— Ну давай, помянем. — Черный, вопреки своей привычке все пить залпом, тянул водку медленно, давясь и морщась. Выпил и перевернул стакан. — Царствие Небесное.

— Не томи, Черный. Не чужие мы…

Отряд Снайпера стерег подходы к станице, некогда многолюдной. Выжившие при разгуле чеченской независимости немногие русские своими силами восстановили часовенку. Служил в ней молодой — года три после семинарии — священник.

«Командир стал частенько отлучаться. Я сразу смекнул: к отцу Николаю ходит. О чем толковали, не знаю. Но что добром это не кончится, было понятно. Сказал я ему: «Не свети батюшку». А он в ответ: «Семеро, братишка, семеро». Это значит, столько нечеченцев в станице осталось. А год назад было двадцать. А десять лет тому — семьсот человек жило в русской станице».

Попадья была махонькая, с виду — десятилетний ребенок. Тоненькая, русоволосая, с глазищами строгими — как на византийской иконе. Увидев ее впервые, командир отвел отца Николая подалее от глаз людских, спросил властно: «Слуга Божий, ты куда привез ее? А? Ты на землю грешную спустись да поразмысли, что случится, если… «.

И случилось. Пропала Ксения. На мольбы отца Николая мирные чеченцы лишь усмехались: «Ну что, помогли тебе твои русские? Молись своему Богу, может Он даст тебе жену другую — всем будет хорошо… «.

Вернули ее… В воскресенье, перед заутреней, у входа в часовенку, пригретая Ксенией девчонка-сирота наткнулась на мешок. Багровый и заскорузлый от спекшейся крови. Завязанный шнурком с нательным крестиком Ксении.

В тот день отец Николай творил службу в безмолвии. Когда потянулись к причастию, борода его от слез слиплась. То, что осталось от жены, он сам обмыл, отпел и схоронил у оградки.

После похорон священник и девчонка-сирота как в воду канули.

Обо всем этом в отряде узнали спустя неделю, когда вернулись с задания — охотились на банду Адвоката.

А потом к бойцам приковылял Повернутый. Так чеченцы называли слабоумного раба. Слабоумным он стал после попытки побега. Почти год, ежедневно измываясь, его держали на цепи в собачьей будке и поили каким-то наркотическим пойлом. И что-то в мозгу его неисправимо повернулось. Когда сняли с него ошейник, поставили на ноги и приказали идти в хлев, он пошел спиной вперед, поглядывая через плечо. Во время второй чеченской войны медики попытались отправить его в госпиталь. Не получилось. Он ползал перед врачами на коленях, скулил и жестами умалял оставить у хозяина. Хотели увезти силой — намертво вцепился в порог хлева и завыл так, что решили: лучше не трогать. Кем он был прежде и как попал в рабство — так и не выяснили.

«Повернутый принес записку. От Адвоката. Этот шакаленок басаевский в обмен на отца Николая, девчонку и двух солдатиков-срочников требовал встречи с командиром — один на один. Грозил заложников живьем сжечь… «.

Все в отряде понимали, что это значит; и всем было ясно: Снайпер пойдет. Он скомкал записку, погладил раба по грязной лысине и сказал: «Все честно. Вестник. Иного я не заслужил. Именно таким и должен быть мой ангел».

Отдал Черному документы, блокнот и связку ключей. Приказал: «Все твое. Квартиры оформят на тебя. Там знают». Потом оглядел его медленно с ненавистью и недоумением, будто впервые увидал, притянул за бороду и потребовал нательный крест. «Ты ведь не веруешь». — «Не верую. Если б веровал — снял бы». Надевая крестик, оскалился: «Пойду я, помолюсь… » Взял Повернутого за локоть и — будто надвое человека разорвали: со спины командир, а с лица…

Пока они не исчезли, бойцы примагниченно глядели им вслед. Слабоумный «ангел» восторженно поскуливал и кляксил безъязыкий рот, дергая резинку кем-то подаренного «попрыгунчика» — в ладонь его безостановочно влипал, отскакивал и снова влипал набитый опилками шарик.

Указанное в записке время истекло. Адвокат заложников не отдал. Черный собрал своих «промысловиков» и повел в горы. Самое главное было не засветиться. Если чеченцы учуивали, что на охоту вышли бойцы Черного, вся их дутая горская лихость вываливалась в штаны, — сидели по норкам, боясь лишний раз высморкаться или спешно переквалифицировались в мирных жителей. Бывало, чтобы отвести беду от других разведчиков, командование пускало в эфир мульки: на задании такой-то, — наивная эта уловка спасла не одну жизнь.

Нужен был пленный. Его взяли. И выяснили: Адвокат уводит своих людей в Грузию. Черный прикинул маршруты, и охота продолжилась.

«Неудачно. Кто-то из местных нас засветил. Уж очень торопились мы. Вышли из ущелья — место знакомое. Впереди — ручей, а за ним — минное поле на подступах к «зеленке». Глянул я в бинокль и… как в болото новокаиновое рухнул. Засосало по самые извилины».

Снайпера и заложников погнали на минное поле. Нагишом. Отец Николай вел за локоть Повернутого — их и счавкал первый взрыв. Второй — Снайпера… Солдатик один метнулся было к лесу — проткнули с двух сторон очередями. Потом еще взрыв — и осталась лишь девчонка.

«Пока шла она, у меня бинокль к морде прирос — танком не отодрать. Обет дал — уцелеет, в монастырь уйду. Всех святых молил — только бы не шарахнули ей в спину, только бы не… А что по минам пройдет — это я и так знал».

Боевики вгвоздили несколько очередей в ущелье, дав понять, что знают о преследователях- и улизнули в заросли.

Девчонка уцелела. Доковыляла до ручья. Легла ничком. Когда бойцы до нее добежали, она спала. Свернувшись как в утробе, прижав колени к подбородку. Пока собирали куски тел и потом, в вертолете, она спала у Черного на руках.

В станице останки сложили в доме священника. Черный сам их обмыл, уложил в сколоченные прихожанами гробы и перенес в часовенку.

«Попросил я у отца Николая благословения, и начал, как умею, отпевать. Пока отпевал, бойцы, один за другим повыскакивали. Отпел я, вышел к ним, а они глаза отводят, молчат. Лапнул я себя за голову, — дела… Черепушка как стеклянная, кирдык волосенкам — отвалились. После медик наш объяснил: постстрессовая реакция, мать ее так, бывает. Главное — борода целехонька. Еще и развеселил: в Отечественную у девок молодых годами менструации не было. И ничего, потом наладилась».

Банду Адвоката месяц спустя «промысловики» Черного закапканили.

До суда Адвокат не дожил.

— А девочка?

— В госпиталь сразу отправил. А когда из армии уволился, забрал. Надо, — Черный кивнул на ключи, — квартиры на нее оформить. Сделаешь?

— Сделаю. Как зовут ее? И лет ей сколько?

Черный вяло ковырнул нетронутые пельмени, позвякал ключами Снайпера и положил их передо мной.

— Рыська ее зовут.

— ?

— Дикая она. Молчит. Ни слова за два месяца. А на спине и груди — пятнышки родимые. Потому и Рыська. А лет, думаю, двенадцать.

Он встал, отмахнулся от моего «уже?», быстро оделся и потопал в спальню. Долго стоял над спящей, потом, заметив на столике у кровати надкушенное ею печенье, сцапал его и сунул в рот. Заметив меня, улыбнулся затравленно, смутился и тихонечко вышел. Глянув вскользь на свое отраженье в зеркале прихожей, тронул с виноватой улыбкой щетину на голове: «Растут». Невольно, с нестерпимой отчетливостью, как въяве, представил я его в часовенке, когда, на глазах лысея, придушенным басом он отпевал… По лицу Черного было видно: он понял о чем я подумал и сам думал о том же.

— Пока на Валаам поеду. А там — видно будет. Напишу. — С порога, через плечо проскрипел: — Там, у Адвоката… Беременная она.

Разобрать записи в командирском блокноте не сумел бы и опытный криптограф. Какие-то закорючки, цифры, схемы, иероглифы, — Снайпер как-то обмолвился о своей любви к средневековой японской поэзии. Только на одной странице властно-игривым женским почерком было начертано: «Ты сам сказал: острие клинка не видит цели. Ты сам сказал: любовь и смерть — одно и то же, ибо ни в чем они не схожи. Ты сам сказал: встретиться могут лишь те, кто идет в разные стороны и постоянно меняет направление. И вот теперь… » — далее зачеркнуто и рукой Снайпера нарисован прижатый к губам палец — «молчи».

Это был один из двух его любимых жестов: палец к губам, или вскинутая в римском приветствии ладонь, если он считал разговор бессмысленным.

Рыська спала. Прижав колени к подбородку и прикусив край простыни. Казалось, она в любой момент может закричать. Но она не кричала. У кровати были разбросаны купленные Черным коробки с детской одеждой, в углу — его скомканная камуфляжка. Я бесшумно выскользнул.

И когда прятал блокнот и ключи за икону, непоправимо почувствовал: мы никогда ими не воспользуемся. Никогда. Потому что двери, которые этими ключами можно было открыть — взломаны.

Аминь

Реклама

Рассказы: Геннадий Дубовой «НЕПРИДУМАННЫЕ МОЛИТВЫ»: 3 комментария

  1. Уходят дни в печальной смуте,
    С собою души забирая,
    О днях печальных вы забудьте,
    Но ни о чём не забывая.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s